Неточные совпадения
Счастлив путник, который после длинной, скучной дороги
с ее холодами, слякотью, грязью, невыспавшимися станционными смотрителями, бряканьями колокольчиков, починками, перебранками, ямщиками, кузнецами и всякого рода дорожными подлецами видит наконец знакомую крышу
с несущимися навстречу
огоньками, и предстанут пред ним знакомые комнаты, радостный крик выбежавших навстречу людей, шум и беготня детей и успокоительные тихие речи, прерываемые пылающими лобзаниями, властными истребить все печальное из памяти.
И что ж? эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтоб освещать их битвы и торжества, горят
с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе
с ними, как
огонек, зажженный на краю леса беспечным странником!
Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей, и перед нами мелькали приветные
огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил снег. Я
с благоговением посмотрел на штабс-капитана…
А то вдруг явятся знамения небесные, огненные столпы да шары; а там, над свежей могилой, вспыхнет
огонек, или в лесу кто-то прогуливается, будто
с фонарем, да страшно хохочет и сверкает глазами в темноте.
А между тем в столовой, убранной
с изящной простотой, ярко заблистали приветные
огоньки, накрывался большой круглый стол...
Упав на колени пред постелью, он держал пред губами руку жены и целовал ее, и рука эта слабым движением пальцев отвечала на его поцелуи. А между тем там, в ногах постели, в ловких руках Лизаветы Петровны, как
огонек над светильником, колебалась жизнь человеческого существа, которого никогда прежде не было и которое так же,
с тем же правом,
с тою же значительностью для себя, будет жить и плодить себе подобных.
То под забором Степушка сидит и редьку гложет, или морковь сосет, или грязный кочан капусты под себя крошит; то ведро
с водой куда-то тащит и кряхтит; то под горшочком
огонек раскладывает и какие-то черные кусочки из-за пазухи в горшок бросает; то у себя в чуланчике деревяшкой постукивает, гвоздик приколачивает, полочку для хлебца устроивает.
Самгин пил чай, незаметно рассматривая знакомое, но очень потемневшее лицо,
с черной эспаньолкой и небольшими усами. В этом лице явилось что-то аскетическое и еврейское, но глаза не изменились, в них, как раньше, светился неприятно острый
огонек.
Дядя Хрисанф имел вид сугубо парадный; шлифованная лысина его торжественно сияла, и так же сияли ярко начищенные сапоги
с лакированными голенищами. На плоском лице его улыбки восторга сменялись улыбками смущения; глазки тоже казались начищенными, они теплились, точно
огоньки двух лампад, зажженных в емкой душе дяди.
Она не укрощалась, хотя сердитые
огоньки в ее глазах сверкали как будто уже менее часто. И расспрашивала она не так назойливо, но у нее возникло новое настроение. Оно обнаружилось как-то сразу. Среди ночи она, вскочив
с постели, подбежала к окну, раскрыла его и, полуголая, села на подоконник.
Комната наполнилась шумом отодвигаемых стульев, в углу вспыхнул
огонек спички, осветив кисть руки
с длинными пальцами, испуганной курицей заклохтала какая-то барышня, — Самгину было приятно смятение, вызванное его словами. Когда он не спеша, готовясь рассказать страшное, обошел сад и двор, — из флигеля шумно выбегали ученики Спивак; она, стоя у стола, звенела абажуром, зажигая лампу, за столом сидел старик Радеев, барабаня пальцами, покачивая головой.
Красный
огонек угольной лампочки освещал полотнище ворот, висевшее на одной петле, человека в тулупе,
с медной пластинкой на лбу, и еще одного, ниже ростом, тоже в тулупе и похожего на копну сена.
Заметив, что Дронов называет голодного червя — чевряком, чреваком, чревоедом, Клим не поверил ему. Но, слушая таинственный шепот, он
с удивлением видел пред собою другого мальчика, плоское лицо нянькина внука становилось красивее, глаза его не бегали, в зрачках разгорался голубоватый
огонек радости, непонятной Климу. За ужином Клим передал рассказ Дронова отцу, — отец тоже непонятно обрадовался.
Внизу в большой комнате они толпились, точно на вокзале, плотной массой шли к буфету; он сверкал разноцветным стеклом бутылок, а среди бутылок, над маленькой дверью, между двух шкафов, возвышался тяжелый киот,
с золотым виноградом, в нем — темноликая икона; пред иконой, в хрустальной лампаде, трепетал
огонек, и это придавало буфету странное сходство
с иконостасом часовни.
— Нечего их ни жалеть, ни жаловать! — сказал старичок в голубой ленте. — Швабрина сказнить не беда; а не худо и господина офицера допросить порядком: зачем изволил пожаловать. Если он тебя государем не признает, так нечего у тебя и управы искать, а коли признает, что же он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге
с твоими супостатами? Не прикажешь ли свести его в приказную да запалить там
огоньку: мне сдается, что его милость подослан к нам от оренбургских командиров.
Огонек, казалось, несся навстречу, и перед козаками показался шинок, повалившийся на одну сторону, словно баба на пути
с веселых крестин.
В комнате, в недопитой Марком чашке
с ромом, ползал чуть мерцающий синий
огонек и, изредка вспыхивая, озарял на секунду комнату и опять горел тускло, готовый ежеминутно потухнуть.
Она грозила пальцем и иногда ночью вставала посмотреть в окно, не вспыхивает ли
огонек в трубке, не ходит ли кто
с фонарем по двору или в сарае?
В тумане двигаются толпы оборванцев, мелькают около туманных, как в бане,
огоньков. Это торговки съестными припасами сидят рядами на огромных чугунах или корчагах
с «тушенкой», жареной протухлой колбасой, кипящей в железных ящиках над жаровнями,
с бульонкой, которую больше называют «собачья радость»…
Мы сели на мулов; по дороге из Фраскати в Рим надобно было проезжать небольшою деревенькой; кой-где уже горели
огоньки, все было тихо, копыта мулов звонко постукивали по камню, свежий и несколько сырой ветер подувал
с Апеннин.
В Суслон приехали ночью. Только в одном поповском доме светился
огонек. Где-то ревела голодная скотина. Во многих местах солома
с крыш была уже снята и ушла на корм. Вот до чего дошло! Веяло от всего зловещею голодною тишиной. Навстречу вышла голодная собака, равнодушно посмотрела на приезжих, понюхала воздух и
с голодною зевотой отправилась в свою конуру.
Писарь сделал Вахрушке выразительный знак, и неизвестный человек исчез в дверях волости. Мужики все время стояли без шапок, даже когда дроги исчезли, подняв облако пыли. Они постояли еще несколько времени, погалдели и разбрелись по домам, благо уже солнце закатилось и
с реки потянуло сыростью. Кое-где в избах мелькали
огоньки.
С ревом и блеяньем прошло стадо, возвращавшееся
с поля. Трудовой крестьянский день кончался.
Ни единого
огонька, но вот растворилась вделанная в широкие ворота узенькая калитка, и лениво вышел из нее дворник, закутанный в дубленый полушубок,
с лицом, наглухо обвязанным платком.
— Да уж лет тридцать прошло
с той поры, как его под стражей из Луповиц увезли. Я был тогда еще внове, только что удостоился принять рукоположение, — отвечал отец Прохор. — Но его хорошо помню — важный такой вид имел, а корабль у него не в пример больше был теперешнего. И в том корабле были все больше из благородных да из нашего брата, духовенства… А вот мы и приехали, — прибавил отец Прохор, указывая на
огоньки и на белевшие в полумраке здания губернского города.
Маня Беленькая и Тамара
с удивлением посмотрели на Женю, но, заметив лукавые
огоньки, прыгавшие в ее глазах, и ее нервно подрагивавшие ноздри, обе поняли и улыбнулись.
И свистки паровозов на линии железной дороги, обозначенной в темноте зелеными и красными
огоньками, раздавались
с тихой, певучей осторожностью.
Ни о чем не думая, ни о чем не помышляя, сам после не помнил, как сошел Василий Борисыч
с игуменьина крыльца. Тихонько, чуть слышно, останавливаясь на каждом шагу, прошел он к часовне и сел на широких ступенях паперти. Все уже спало в обители, лишь в работницкой избе на конном дворе светился
огонек да в келейных стаях там и сям мерцали лампадки. То обительские трудники, убрав коней и задав им корму, сидели за ужином, да благочестивые матери, стоя перед иконами, справляли келейное правило.
Впечатление, произведенное приездом графини, было, вероятно, очень сильно, потому что даже Дениска говорил шепотом и только тогда решился стегнуть по гнедым и крикнуть, когда бричка проехала
с четверть версты и когда далеко назади вместо постоялого двора виден уж был один только тусклый
огонек.
Чуть светало. Я ехал на извозчике по пустынным темным улицам; в предрассветном тумане угрюмо дрожали гудки далеких заводов; было холодно и сыро; редкие
огоньки сонно мигали в окнах. На душе было смутно и как-то жутко-пусто. Я вспомнил свое вчерашнее состояние, наблюдал теперешнюю разбитость — и
с ужасом почувствовал, что я болен, болен тяжело и серьезно. Уж два последние года я замечал, как у меня все больше выматываются нервы, но теперь только ясно понял, до чего я дошел.
Изредка, правда, когда я ложился в постель
с приятной мыслью о том, как сейчас я усну, какие-то обрывки проносились в темнеющем уже сознании. Зеленый
огонек, мигающий фонарь… скрип саней… короткий стон, потом тьма, глухой вой метели в полях… Потом все это боком кувыркалось и проваливалось…
Уже
с раннего зимнего утра, когда в сыроватых сумерках сонно жмурились и расплывались
огоньки, из длинного двухэтажного здания появлялась колченогая фигура и, оглянувшись по сторонам, ныряла в сумрак. Дитяткевич был неутомимый охотник…
Потом толпа
с песнями удалилась от освещенного барского дома к смиренным
огонькам за косогором, и, по мере того как певцы расходились по хатам, — песня замирала и таяла, пока не угасла совсем где-то в невидном дальнем конце деревни.
Однажды, на рождестве, Кароль
с другим рабочим, возвращаясь из церкви лесной тропинкой, наткнулся в чаще на
огонек. У костра сидело двое вооруженных людей. Они спросили у испуганных рабочих — чьи они? — угостили водкой и сообщили, что панам скоро конец.
Я попросил позволения развести маленький
огонек возле того места, где мы сидели, и когда получил позволение, то, не помня себя от радости, принялся хлопотать об этом
с помощью Ефрема, который в дороге вдруг сделался моим как будто дядькой.
Жилище батарейного командира, которое указал ему часовой, был небольшой 2-х этажный домик со входом
с двора. В одном из окон, залепленном бумагой, светился слабый
огонек свечки. Денщик сидел на крыльце и курил трубку. Он пошел доложить батарейному командиру и ввел Володю в комнату. В комнате между двух окон, под разбитым зеркалом, стоял стол, заваленный казенными бумагами, несколько стульев и железная кровать
с чистой постелью и маленьким ковриком около нее.
С одного угла крошечного дворика на крышу прыгнул зайцем синий
огонек и, захлопав длинным языком, сразу охватил постройку.
А далее был мрак,
с которым не хотел и бороться тщедушный
огонек свечечки.
Подойдя к ним, он обернулся и
с любовью посмотрел на утопающее в зимних сумерках кладбище, на ряд
огоньков, светящихся в разнообразных там и сям монашеских кельях, вообще на это место, куда он жаждал поскорей возвратиться навсегда.
Старцев вспомнил про бумажки, которые он по вечерам вынимал из карманов
с таким удовольствием, и
огонек в душе погас.
Муж, обеспокоенный,
с недоумевающим и растерянным видом, тотчас же подбежал к ней. Но Шурочка уже успела справиться
с собой и отняла платок от лица. Слез больше не было, хотя глаза ее еще сверкали злобным, страстным
огоньком.
Он дунул сверху в стекло. Пугливый синий
огонек умер, и сразу в комнате стало темно и тихо, и тотчас же торопливо и громко застучал на столе не замечаемый до сих пор будильник. Ромашов сел рядом
с Александрой Петровной, сгорбившись и не глядя в ее сторону. Странное чувство боязни, волнения и какого-то замирания в сердце овладело им и мешало ему говорить...
Это был худой, чахоточный человек,
с лысым желтым черепом и черными глазами — влажными и ласковыми, но
с затаенным злобным
огоньком.
Голова у него кружилась, перед глазами прыгали
огоньки, он боялся встретиться
с кем-нибудь взглядом, он боялся упасть на пол — и прислонился к стене…
По большей части часов еще
с четырех утра в нем появлялся
огонек: это значило, что адмиральша собиралась к заутрени, и ее в этом случае всегда сопровождала Сусанна.
За лесом пошло как бы нескончаемое поле, и по окраинам его, то тут, то там, смутно виднелись деревни
с кое-где мелькающими
огоньками в избах.
Сверстовым овладело опасение, не болен ли Егор Егорыч или не уехал ли куда, и только уж
с подъездом кибитки к крыльцу дома
огонек показался в одной задней комнате.
Тем не менее сначала это была борьба чисто платоническая. Генерал один на один беседовал в кабинете
с воображаемым нигилистом, старался образумить его, доказывал опасность сего, и хотя постоянно уклонялся от объяснения, что следует разуметь под словом сие,но по тем
огонькам, которые бегали при этом в его глазах, ясно было видно, что дело идет совсем не о неведомом каком-то нигилизме, а о совершившихся новшествах, которые, собственно, и составляли неизбывную обиду, подлежавшую генеральскому отмщению.
И вдруг, при этом его слове, показался в стороне
огонек. Смотрим — хижина, и на пороге крыльца бедные пастухи
с факелами в руках.
Это властное «ты»,
с которым обращался к Настасье Федоровне в грузинском доме только один граф Алексей Андреевич, как бичом ударило гордую экономку. Она даже слегка вздрогнула, и между ее густыми, точно нарисованными бровями появилась маленькая складка, а в глазах на мгновение блеснул недобрый
огонек.
Среди благородных приживалок Ириады Степановны особенно выделялась одна дворянка, Зоя Никитишна Белоглазова, девушка лет тридцати
с небольшим, но казавшаяся моложе,
с великолепными золотистыми волосами и задумчиво печальным взглядом прекрасных глаз, порой блестевших злобным
огоньком.